Архипелаг ГУЛАГ (Солженицын)/Часть 1/Глава 1
из цикла «Архипелаг ГУЛАГ. Часть 1»
Очень краткое содержание[ред.]
СССР, 1930–1940-е годы. Солженицын рассказывает, как миллионы невиновных попадают в ГУЛАГ — через арест, мгновенный переброс из одного состояния в другое.
Аресты разнообразны: ночные и дневные, домашние и путевые. При ночных жертву вырывают из постели, обыскивают квартиру, изымают рукописи и архивы. Дневные аресты отличаются изобретательностью: человека могут окликнуть на улице как знакомого и увести навсегда.
Почти никто не сопротивляется. Люди надеются: «Разберутся — выпустят!» Органы заполняют план случайными людьми. При дневном аресте жертву ведут сквозь толпу.
И вам можно и непременно надо было бы кричать! Кричать, что вы арестованы! что переодетые злодеи ловят людей! что хватают по ложным доносам! что идёт глухая расправа над миллионами!
Но с пересохших губ не срывается ни звука. Солженицын описывает собственный арест в феврале 1945 года на фронте. Комбриг, вопреки контрразведчикам, жмёт ему руку и желает счастья. Смершевцы везут арестованного в Москву, и он сам ведёт их к Лубянке — молча.
Подробный пересказ по разделам[ред.]
Названия разделов — условные.
Механика и психология ареста; неподготовленность жертв к сопротивлению[ред.]
Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Туда ежечасно летят самолёты, плывут корабли, гремят поезда – но ни единая надпись на них не указывает места назначения... они не знают, не слышали.
Так начинал Солженицын своё повествование о системе советских лагерей. Попасть на Архипелаг ГУЛАГ можно было лишь одним путём — через арест. Те, кто ехал туда управлять, проходили через училища МВД, охранники призывались через военкоматы, а все остальные — миллионы обычных людей — оказывались там после внезапного задержания.
Арест!! Сказать ли, что это перелом всей вашей жизни? Что это прямой удар молнии в вас? Что это невмещаемое духовное сотрясение, с которым не каждый может освоиться и часто сползает в безумие?
Арест разрывал привычный мир человека мгновенно и необратимо. Растерянный, оглушённый, арестованный не находил ничего иного, кроме беспомощного вопроса: «Я?? За что?!» — вопроса, который миллионы людей задавали до него и который никогда не получал ответа. Традиционный арест выглядел так: резкий ночной звонок или грубый стук в дверь, бравый вход оперативников в невытертых сапогах, испуганный понятой за их спинами. Родственники арестованного дрожащими руками собирали ему смену белья и еду, а оперативники торопили и лгали: «Ничего не надо, там накормят, там тепло». После того как арестованного уводили, в квартире начинался многочасовой обыск — вспарывались матрасы, срывались вещи со стен, выбрасывалось содержимое шкафов.
Традиционный арест – это ещё потом, после увода взятого бедняги, многочасовое хозяйничанье в квартире жёсткой чужой подавляющей силы. Это – взламывание, вспарывание, сброс и срыв со стен...
Ничто не считалось святым при обыске: рылись в гробике с умершим ребёнком, разбинтовывали повязки больных, изымали старинные рукописи и научные архивы. Оставшиеся после ареста родственники месяцами безуспешно ходили с передачами, слыша в ответ: «Такого нет, не числится». Пометка «без права переписки» означала почти наверняка расстрел.
Ночные аресты были особенно излюблены: оперативники имели перевес сил над сонным и растерянным человеком, соседи не видели, скольких увезли за ночь, а городские улицы оставались внешне спокойными. Аресты имели разветвлённую классификацию: ночные и дневные, домашние и служебные, первичные и повторные, групповые и одиночные. Существовала целая наука обыска, описанная в специальных брошюрах для юристов-заочников: там хвалили тех, кто перерыл тонны навоза, разобрал печи по кирпичам, проверил унитазы и даже рвал металлические зубы в поисках микродокументов.
Аресты отличались и большим разнообразием форм. Сотрудника американского посольства Александра Долгана схватили среди бела дня на улице Горького в Москве — незнакомец с криком «Саша! Керюха!» кинулся к нему через толпу и под руку отвёл к поджидавшей машине.
Арестовывали в театре после спектакля, на вокзале под видом встречи со старым знакомым, в магазине в отделе заказов, прямо с операционного стола. Иногда жертву заманивали путёвкой в санаторий, а брали уже на вокзале. Порой на арест уходила избыточная выдумка и энергия, хотя жертва и без того не сопротивлялась бы. Колхозников и вовсе вызывали в сельсовет и брали там, не тратя сил на поездку к хате.
Политические аресты нескольких десятилетий отличались у нас именно тем, что схватывались люди ни в чём не виновные, а потому и не подготовленные ни к какому сопротивлению... Смирная овца волку по зубам.
Органы нередко не имели глубоких оснований для выбора конкретной жертвы — достаточно было выполнить контрольную цифру. В 1937 году в приёмную новочеркасского НКВД пришла женщина узнать о судьбе соседского ребёнка — и её тут же взяли, потому что надо было срочно заполнить число, а она уже была здесь. Совсем иначе поступил латыш Андрей Павел.
Когда к нему пришли с арестом, он не открыл дверь, выпрыгнул в окно и уехал в Сибирь, где жил под своей же фамилией и никогда не был пойман. Намеченного к аресту человека легко заменяли другим соседом. Те же, кто оставался дожидаться справедливости, неизменно получали срок. Всеобщая невиновность порождала всеобщее бездействие: люди верили, что «разберутся — выпустят», и не бежали, не сопротивлялись. Один преподаватель из Кологрива, узнав на базаре, что он в списках, остался на месте — ведь на нём держалась вся школа. Через несколько дней его арестовали. Бесстрашный коммунист Василий Власов отказался от побега, предложенного помощниками, изнемогал от ожидания, пока его наконец не взяли, и лишь тогда успокоился.
Иногда главным чувством арестованного оказывалось облегчение. Когда в 1921 году арестовали девятнадцатилетнюю Евгению Дояренко и чекисты рылись в её вещах, она оставалась спокойной — ничего запрещённого у неё не было. Но когда они добрались до её интимного дневника, это потрясло её сильнее, чем вся Лубянка с решётками и подвалами.
Солженицын с горечью размышлял: если бы каждый оперативник, идя ночью арестовывать, не был уверен, вернётся ли живым, — проклятая машина быстро бы остановилась. Но люди не сопротивлялись, потому что верили в ошибку и надеялись на справедливость. Арест складывался из множества мелких пустяков — отобрать ремень, приказать отойти в угол, переступить порог, — и ни из-за одного в отдельности не было смысла спорить, а все вместе они неминуемо складывались в арест.
Конвоирование через толпу и молчание Солженицына[ред.]
На одиннадцатый день после ареста трое конвоиров везли Солженицына через Москву на Белорусский вокзал, обременённые тремя чемоданами трофейного добра. Города они не знали, и арестованный сам указывал шофёру дорогу к Лубянке. В метро «Белорусская» навстречу им по эскалатору поднимались густые толпы москвичей. Солженицын понимал, что мог бы кричать — рассказать людям об арестах, о расправе над миллионами. Но он молчал: на польских и белорусских улицах, на вокзалах, в московском метро. Он объяснял своё молчание тем, что двухсот человек в метро ему было мало — он мечтал когда-нибудь обратиться к двумстам миллионам. Эскалатор неудержимо увлекал его вниз, и он промолчал и у «Метрополя», и на Лубянской площади.
Арест Солженицына и прощальное рукопожатие комбрига Травкина[ред.]
Сам Александр Солженицын был арестован в феврале 1945 года на фронте, в дряблый европейский февраль, когда его дивизион стоял на узкой стрелке у Балтийского моря.
Комбриг вызвал его на командный пункт и попросил сдать пистолет. Солженицын отдал оружие, не подозревая ничего, — и тут из угла выбежали двое контрразведчиков, схватили его за погоны, шапку и ремень и закричали: «Вы арестованы!» Он не нашёл ничего умнее, чем спросить: «Я? За что?!» — и, к своему удивлению, получил ответ. Комбриг Захар Георгиевич Травкин, вопреки немому ужасу штабной свиты, окликнул его и спросил, есть ли у него друг на Первом Украинском фронте. Этого было достаточно: Солженицын понял, что арестован за переписку со школьным другом.
Травкин поднялся из-за стола, через запретную черту между арестованным и свободными протянул руку и произнёс раздельно и безстрашно: «Желаю вам — счастья — капитан!» Вокруг дрожали стёкла от немецких разрывов. Этот жест человечности был возможен лишь здесь, под дыханием близкой смерти, а не в глубоком тылу под колпаком устоявшегося бытия.
Первая ночь в карцере: знакомство с танкистами и живым шпионом[ред.]
В ту же ночь Солженицын сам привёз конвоиров в армейскую контрразведку — те не знали города — и в благодарность был посажен не в камеру, а в карцер: тесную кладовку немецкого крестьянского дома, где уже лежали трое. Четвёртым втолкнули его, и все четверо кое-как разместились на истолчённой соломке. Утром выяснилось, что соседи — танкисты в чёрных мягких шлемах, боевые офицеры со шрамами и следами сорванных орденов на гимнастёрках. Их дивизион пришёл ремонтироваться в ту же деревню, где стояла контрразведка СМЕРШ. Отволгнув от боя, они выпили и попытались ворваться в баню, куда пошли мыться две девушки. Девушки убежали, но одна из них оказалась «походно-полевой женой» начальника контрразведки армии — и с троих боевых офицеров тыловой сержант злобно сорвал погоны и ордена. Теперь их ждал трибунал.
Вскоре в карцер втолкнули пятого — молодого парня в новенькой шинели с румянцем во всю щеку. На вопрос «кто такой?» он бойко ответил: «С той стороны. Шпиён». Сокамерники опешили: такого в книгах не писали. Парень объяснил, что немцы перебросили его через фронт для шпионажа, но он тотчас пошёл сдаваться в ближайший батальон, и измотанный комбат никак не верил, что перед ним настоящий шпион.
Рассказ прервала команда на оправку. Во дворе было выставлено оцепление автоматчиков, а грубый старшина-конвоир торопил арестованных: «У нас быстро оправляются!» Ростовчанин-танкист, не торопясь, спокойно спросил: «Где это — у вас?» — «В контрразведке СМЕРШ!» — гордо отрубил старшина. «А у нас — медленно», — невозмутимо ответил танкист с корточек, меряя взглядом самодовольного конвоира. «Где это — у вас?» — «В Красной армии», — очень спокойно произнёс он. Таковы были первые глотки тюремного дыхания Солженицына.